Головна » 2015 » Жовтень » 20 » Часть 8.1.
19:50
Часть 8.1.

Часть восьмая

(1890–1898 гг.)

В Кексгольмском полку

10 августа 1890 года по завершении полевых маневров в военном лагере Красного Села под Петербургом старший портупей-юнкер Борис Адамович получил свой первый офицерский чин подпоручика. Окончание училища по 1-му разряду открывало ему возможность распределения в гвардейские части армии. Его выбор пал на один из трёх самых старых петровских полков — Семёновский. Ввиду отсутствия вакансии кандидат не счёл для себя зазорным временно определиться в Кексгольмский гренадерский императора австрийского полк, основанный Петром Великим в 1710 году и квартировавший с 1862 года в казармах Варшавской Александровской цитадели. За многочисленные ратные заслуги и отличия он входил в состав 3-ей гвардейской дивизии, именуемой за глаза столичной армейской элитой«суконной гвардией».

После долгожданного 2-х месячного отпуска, проведённого в кругу родственников в имении отца при селе Петровцы на Украине, подпоручик 6 октября прибыл в Варшаву. Легко войдя в офицерскую среду и отказавшись от перевода на открывшуюся вакансию в гвардейскую столицу, Борис Викторович навсегда связал свою судьбу со ставшим ему родным Кексгольмским полком, вписав в дальнейшем в его летопись несколько ярких страниц.

Наряду со службой он участвует в создании музея полка (второго по времени образования в армейских частях), становится его первым хранителем, а с октября 1896 года и историографом.

С удивлением он обнаруживает в списках кексгольмцев 1796–98 годов своего прадеда по материнской линии и его брата — прапорщиков Ф. А. и Я. А. Байковых; в списках 1835–49 годов — родственников по линии прабабушки Доротеи Германовны баронов фон-Пфейлицер-Франк — прапорщика, позднее штабс-капитана К. А. Франк и прапорщика, позднее майора — ФА. Франк.

Свою литературную деятельность Борис Викторович начал поэмой «Карагачская годовщина», посвящённой памятному бою одного из батальонов Кексгольмского полка в русско-турецкой войне 1877–78 годов, опубликованной в военно-литературном журнале «Разведчик»:[263]

 

…С закатом Карагач туманный

Тревожно дремлет, — грозный сон

Восстал пред ним и голос бранный,

Орудий гром и сабель звон

Он в страхе слышит: вот «ура»

Несётся мощно, залп, удар!..

Войны кровавая пора

Пред ним восстала… Смерть, пожар…

Ура! Аллах! Моленья шёпот,

Восторг и ужас, месть, позор,

И гнев, и счастье, плачь и ропот,

Врага надменный, гордый взор…

 

В столичном «Военном сборнике» (№ 10 за 1893 год) появилось и его первое историческое повествование «Участие Кексгольмского полка в морском Чесменском походе 1769–74 гг.».

Быстро проявившиеся способности недавнего юнкера в сочетании с ревностным отношением к службе послужили причиной направления его в Николаевскую академию Генерального штаба[264] и почти одновременного производства в поручики. Сыну удалось сделать то, чего не смог его отец, — сдать экзамены и быть зачисленным в самое престижное военно-учебное заведение империи.

Но проучившись почти полгода[265], офицер был вынужден похоронить свою мечту «по домашним обстоятельствам». Надежда на материальную поддержку от отца не оправдалась. Имея вторую семью с четырьмя малолетними детьми, тот был не в состоянии оказывать помощь взрослому сыну от первого гражданского брака. Не могла помочь и мать, перебивающаяся мелкими литературными заработками в столичных газетах.

В утешение о несбывшихся мечтах Борис Адамович удостоился редкой среди военных и первой в своей жизни монаршей награды[266] — бриллиантового перстня в 4 карата с вензелем шефа полка. Таким оригинальным подарком император Франц Иосиф решил осчастливить всех офицеров-кексгольмцев в связи с 80-летием австрийского императорского шефства над ними.

Задумав написать к 200-летию полка более полную его историю, Б. В. Адамович в течение ряда лет на несколько месяцев в году будет командироваться для сбора материалов в архивы — Московский военный и Главного штаба в С.-Петербурге.

Повторный брак

Григорий Филимонович Колмогоров после ухода с поста директора Городского общественного банка оставался по 1902 год членом учётного комитета временных его отделений на Ирбитской и Ишимской ярмарках, обслуживая в полной мере и коммерческие интересы завода отца.

30 марта 1892 года, желая реализовать своё право на классный гражданский чин, он поступает на государственную службу в тюменский «Приказ о ссыльных», но 12 января следующего года выходит в отставку, сохранив за собой чин коллежского секретаря до конца жизни.

Принёс изменения этот год и в жизнь 34-летнего коллежского асессора А. Ф. Колмогорова — 5 марта по докладу министра внутренних дел он был Высочайше утверждён в звании добровольного директора тюменского отделения Попечительного о тюрьмах комитета.

Но главным событием для него стало второе бракосочетание. Минуло 6 лет с отъезда Надежды Александровны и фактического распада семьи. Их сыну Григорию исполнилось 14 лет. Дошли до Тюмени и известия о полном фиаско многолетнего судебного разбирательства по искам его жены и о плачевном итоге самого судебного процесса.

Но решив жениться и даже имея личный печальный опыт «неравного брака», Александр Филимонович впал из одной крайности в другую, аукнувшуюся ему на старости лет. «Не властны мы в самих себе не только в молодые наши леты…»

Предметом его страсти оказалась… 18-летняя выпускница Пермской Мариинской гимназии, дочь потомственного почётного гражданина и 1-й гильдии купца Александра Николаевна Базанова. Венчание проходило в градо-Пермской Рождества-Богородицкой церкви апреля 12 дня. Поручителями «по женихе» из Тюмени прибыли: потомственный почётный гражданин, коллежский секретарь и родной брат Г. Ф. Колмогоров; личный почётный гражданин, купеческий сын С. И. Колокольников[267]. Поручителями «по невесте» состояли: потомственный почётный гражданин Д. Ф. Базанов, почётный член пермского губернского Попечительства детских приютов; надворный советник В. М. Виноградов, ординатор пермской Александровской больницы[268].

В конце года и сам Александр Филимонович по выслуге лет удостоился от железнодорожного ведомства аналогичного классного чина.

Литературная подёнщина и первый успех

Приостановка с июля 1891 года выхода журнала «Петербургская жизнь» в связи со сменой его владельца подтолкнула Надежду Александровну к поиску журналистского счастья в широко известном издании Г. Гоппе «Всемирная Иллюстрация»[269]. Из-за отсутствия «имени» начинать пришлось в отделе домоводства. Но так как язык оборок, швов, обшивок, строчек не давался, пришлось согласиться на переводы с немецкого, французского, английского произведений модных европейских авторов (с оплатой по 30 рублей за печатный лист).

Как позже признается в своём дневнике писательница: «Работала с фантазией, вольными отступлениями, концовками, и даже вводя новых персонажей. Названия переводам давала произвольно, указывая лишь язык страны — с испанского, португальского, шведского — и подписывая именем первого попавшегося автора. И „эта проза“ никогда не вызывала сомнений в редакции.

„Иллюстрация“ исправно платила мне за „литературную клоунаду“, отказавшись от моего творчества…»[270], а мечталось о большем…

В январе 1892 года сделала свой выбор и 20-летняя Мария Адамович. Созревшая ли воля или тревога за своё будущее, но именно они побудили молодую и хрупкую девушку прервать материнскую опеку и шагнуть в самостоятельную жизнь. Однажды, ещё в феврале 1888 года, в одном из писем к брату Борису, тогда ещё кадету, она обмолвилась, что в случае войны станет сестрой милосердия.

Теперь же, неудовлетворённая газетной подёнщиной, которую только и могла предложить ей мать, она задумалась о своей судьбе. Случайная встреча со старшим доктором Крестовоздвиженской общины сестёр попечения о раненых и больных в военных госпиталях[271] и беседа с начальницей решили дело.

Из письма матери к сыну Борису в Варшаву от 26 февраля 1892 года:

 

…Я теперь совершенно одна. Маруся вторую неделю в сёстрах милосердия и, к моему изумлению, весела и здорова! Но когда я увидела её там в монашеской форме, то плакала, точно хоронила.

Я могла бы не дозволить ей этого, но не сочла себя вправе так поступить. Отпустить её в магазин гостиного двора или пассажа я не решалась…

 

К нему же, из письма от 18 апреля 1892 года:

 

…Мысленно говорю с тобой и часто целую твой портрет. Маня нашла своё призвание. Теперь она авторитетна донельзя, суха и совершенно индифферентна и ко мне, и ко всему, что не в её общине. Я просила её вернуться…[272]

 

Из письма к А. С. Суворину:

 

Милостивый Государь!

Постоянно читаю в «Новом Времени» Ваши «Маленькие письма», прочтите и Вы от меня. Года два назад я уже обращалась к Вам с просьбой дать мне постоянное место в редакции, поручений или книжной торговли. Я пришла с рекомендацией от Григоровича[273]где он писал обо мне как о талантливой переводчице, и откровенно рассказала Вам о своём невыносимо тяжёлом материальном положении, моей работе, которой пользовались Подлигайлов[274] и другие.

Я принесла Вам целую трёхактную комедию. Вы её разругали, но заметили: «Мой приговор не должен Вас смущать особенно, то же самое я сказал бы о многих идущих на императорской сцене пьесах. Мысли у Вас есть, работать Вы любите, и я дам Вам занятие. Зайдите как-нибудь через неделю-другую».

Я писала — ответа нет. Заходила — принимать не велено. Может быть, Вы вспомните и выполните своё обещание? Мои адрес: Б. Конюшенный, 13, кв. 41. Н. Лухманова.

Меня с удовольствием взял в редакцию Трозинер[275] (по 8 руб. за лист)[276].

 

С возобновлением в 1892 году издания «Петербургская жизнь» все свои публикации в нём Надежда Александровна подписывала инициалами. Фамилия появилась лишь во «Всемирной Иллюстрации», начиная с октябрьских номеров, и не только под авторскими переводами, но и под первым большим очерком «Праздник Рождества в Святой земле»[277].

Нелегко давалось начинающей писательнице хождение и по редакциям респектабельных «Новостей» Нотовича, «Петербургской газеты» и «Петербургского листка» Худекова, «где каждого нового человека оглядывают с таким недоброжелательством, точно громко спрашивают: „Тебе что тут надо? Ты куда лезешь?“ А необыкновенная сухость секретарей, которые и жестом, и тоном сразу показывают вам своё убеждение, что принесли вы чушь или ерунду, которую им придётся читать…»

Для далеко не молодой журналистки единственным и старым как мир способом обратить на себя внимание завистливых ревнителей российской словесности могло стать только громко заявленное новое литературное имя. И вдохновение явилось к ней из светлых воспоминаний детства, в которых и лежит любое человеческое счастье. Свою первую и самую удачную книгу «Двадцать лет назад. Воспоминания из институтской жизни», выдержавшую 7 изданий[278], она писала легко, урывками, во время дежурства в конторе респектабельных «Новостей», где тогда работала за 50 рублей в месяц и авторский гонорар[279]. Ей не надо было вынашивать фабулу произведения, выстраивать сюжетную линию, лепить характеры персонажей, оттачивать диалоги. Достаточно было последовательно и по возможности правдиво излагать цепь событий и фактов собственной жизни. В широком смысле это действительно ещё не было творчеством, как об этом упоминает сама писательница. На бумагу изливался откровенный пересказ пережитого, насыщенный многочисленными подробностями, сохранившимися в глубинах памяти.

Рукопись книги была закончена летом 1893 года и отдана на суд главного редактора журнала «Русское богатство» Н. К. Михайловского. Ответ искушённого публициста и влиятельнейшего литературного критика пришёл неожиданно быстро:

…Признаюсь, что начал с предубеждением читать Ваши «Институтские записки». Я очень скептически отношусь ко всем школьным воспоминаниям, но скажу Вам, что увлёкся с первой страницы; искренность, теплота, юмор побудили меня.

Я напечатаю их с удовольствием…

…Когда «Воспоминания» были изданы[280], я услышала много хороших отзывов, из которых самым дорогим был — Мамина-Сибиряка.[281] Певец уральской прозы, работавший тогда над одной из лучших своих книг «Черты из жизни Пепко» и опубликовавший в «Мире божьем» очередной роман «Весенние грозы», приехал в «Новости» специально познакомиться со мной. «Надо писать так — были его слова — как вы видите. Не старайтесь ничего ни поэтизировать, ни сглаживать. И, главное, не надо выдумывать. Берите человека, дерево, скамью, обстановку, дождь, ветер непосредственно так, как видите и чувствуете. Старайтесь во всех описаниях и внутренней, и внешней жизни, чтобы была правда. Тогда и будет хорошо…» С тех пор я стала наблюдательнее и для многих своих описаний снимала литературную фотографию. С солнца, луны, непогоды, с живых людей. В рассказах моих была правда. Её чуяли и они нравились…

…Я редко его вижу. Он каждый раз спрашивает мой адрес и заботливо осведомляется, когда можно меня навестить и… никогда не бывает!? Короткие встречи, в которых всегда блеснёт радость его искреннего слова, шутка, дельное замечание, гораздо лучше иных пустых долгих свиданий между людьми, ведущими совершенно разный образ жизни. Узнав, что я несколько лет прожила в Тюмени, оживился и советовал писать «В глухих местах»…[282]

 

К концу 1893 года относится и знакомство 52-летней Надежды Александровны с фактическим редактором 2-го (провинциального) издания столичных «Биржевых Ведомостей», певцом тюремной прозы и популярным публицистом (в молодости мошенником и судимым авантюристом) 40-летним Д. А. Линёвым[283].

Предоставим читателю самому оценить характер их отношений по одному из писем от 17 мая 1894 года: «Многоуважаемый Дмитрий Александрович! Я соскучилась по Вас, хотя не имею на то никакого права. Очень бы желала, чтобы Вы соскучились по мне, на что я Вам даю полное право, а, впрочем, понимайте мою болтовню только в том простом смысле, что я, право, рада повидать Вас. Не заглянете ли ко мне на дачу в четверг (я ещё не переехала), буду там в 7 часов? Пойдём вместе в театр, идёт хорошенькая вещь. Жму вашу руку»[284].

«Ф. С. Колмогорова Наследники»

21 января 1893 года тюменская городская дума на своём заседании, наконец-то, предприняла практические шаги к осуществлению вековой мечты обывателей о каменном мощении трёх главных улиц города. Многочисленные попытки обойтись дешёвыми, но недолговечными деревянными мостовыми всякий раз оборачивались лишь бесполезной тратой средств. Споры разгорелись не только вокруг типов мощения, представленных двумя специалистами, но и вокруг очерёдности выполнения работ.

Инженер А. Ф. Колмогоров предложил простой и дешёвый вариант одиночной каменной мостовой по примеру Перми, Екатеринбурга и тюменского опыта (от ж/вокзала до деревянного моста через лог). Исполняющий должность городского архитектора А. А. Ющинский отстаивал решения европейского уровня: торцевой деревянной мостовой со спецпропиткой материала[285] как наиболее дешёвой; более дорогой и надёжный вариант двухслойной каменной мостовой.

Большинством голосов (24 против 15) гласные утвердили проект инженера Колмогорова, который постановлением думы стал членом исполнительной комиссии «по организации работ и наблюдению за мощением улиц и устройству мостов в Тюмени». Его назначение было утверждено тобольским губернатором (от 22 апреля 1895 года за № 241). В этом же году первая мостовая из камня Шарташского месторождения (при утверждённой Думой цене по 7 рублей 50 копеек за квадратную сажень) была вымощена до дома братьев Колмаковых в направлении от железнодорожного моста к пристаням, а сама улица наименована Голицынской[286]. На очереди были — Царская и Спасская.[287]

Дождаться этого Филимону Степановичу не довелось. Ещё 9 июня 1892 года на думском заседании его кандидатура, наряду с И. Е. Решетниковым и сыном Александром, была включена в состав депутации для принесения благодарности князю-покровителю Г. С. Голицыну. Но 28 января главного кожевенника Тюмени, только что отметившего свой 69-й год рождения, не стало… Схоронили его на самом старинном в Тюмени Заречном кладбище подгородной деревни Парфёновой — месте упокоения кожевенных династий Решетниковых, Шуваловых, Кузнецовых, Кочневых… Прямой дороги к погосту через речную пойму в то время ещё не существовало, и после отпевания в Вознесенско-Георгиевском храме скорбная санная процессия медленно двинулась берегом Туры вверх по её течению мимо заснеженного Колмогоровского сада. Через год на могиле отца сыновья установили невысокий, из массива серого мрамора памятник с венчающим его металлическим крестом.

Со смертью 1-й гильдии купца и главы семейства, замыкавшего на себе юридические вопросы управления пароходством, торговлей и недвижимостью, семья Колмогоровых заявила себя в качестве наследников дела незабвенного мужа и родителя.

Старший сын Филимона Иван, сохранявший по существующему законоположению наследование купеческого звания и прав отца, не мог рассматриваться семьёй всерьёз по причине своего слабоумия, излишней религиозности и пристрастия к питейному пороку. По формальной причине — «за не объявлением капитала» — он был исключён из купеческого сословия[288]. Братья Александр, Фёдор и Григорий ещё в 1879–81 годах вышли из него, став действительными студентами.

Формой управления семейной собственностью, устроившей всех, стал 2-й гильдии Торговый Дом «Ф. С. Колмогорова Наследники» в составе потомственных почётных граждан: купеческой вдовы Парасковии Фёдоровны; действительного студента Фёдора Филимоновича; коллежского секретаря в отставке Григория Филимоновича; надворного советника Александра Филимоновича.

При этом членами-распорядителями ТД значились Фёдор и Григорий[289]. Пароходство семьи стало носить название «Братья Колмогоровы». На 1900 год ТД по заявленному капиталу в 150 тысяч рублей числился уже по 1-й гильдии[290].

Летом 1893 года городское купечество, поощряя коммерческие инициативы обывателей через имущественные залоги, инициировало открытие в Тюмени собственного ломбарда[291], устав которого был утверждён ещё 30 декабря 1891 года. Среди кредиторов заёмных средств (15 500 рублей) на «раскрутку» нового финансового учреждения вместе с И. И. Игнатовым, А. Г. Молодых, И. П. Колокольниковым и другими мы встречаем и Г. Ф. Колмогорова.

С конца 1894 года в элиту избранного общества входит и А. Ф. Колмогоров. По постановлению избирательного собрания городской думы от 4 ноября он не только становится её гласным на очередное четырёхлетие, но с 27 ноября получает право замещать председателя на случай непредвиденных обстоятельств (утверждено Тобольским губернатором 3.12. 1894 г. за № 837).

На 1895 год приходится очередная реконструкция моста через Тюменку. Ещё в 1728 году безвестные тюменские строители возвели здесь вровень с берегами Бабарынки деревянное чудо — длиной в 76 и шириной в 4 сажени на «городнях» (высотой почти в 10 саженей), изображение которого донёсла до наших дней гравюра Н. А. Саблина по рисунку художника от 1742 года. Не отважившись на повторение дерзновенного проекта, городские инженеры, тем не менее, использовали их опыт. Новый мост был построен под наблюдением А. Ф. Колмогорова хоть и в овраге, с сохранением Благовещенского и Никольского взвозов, но на более прочных кирпичных опорах и простоял до… 1993 года, когда новые стальные пролёты легли несколько выше хорошо сохранившихся до наших дней колмогоровских устоев.

Переглядів: 37 | Додав: Yarko | Рейтинг: 0.0/0
Всього коментарів: 0
Ім`я *:
Email *:
Код *: