Головна » 2015 » Жовтень » 20 » Часть пятая
19:44
Часть пятая

Часть пятая

(1879–1885 гг.)

Святотатство у алтаря

Пока Александр Филимонович постигал в С.-Петербурге премудрости железнодорожного дела Надежда Александровна занималась семьёй и частными уроками. В 1880 году в девятом номере столичного журнала «Семья и школа» появился рассказ «Приёмыш», впервые подписанный фамилией Лухманова, ставшей её литературным псевдонимом.

Дочь Мария в это время училась в Мариинском институте[164], потом в частном пансионе. По большим праздникам навещали мать, сестру и брата[165] приезжавшие из Москвы кадеты-гимназисты, у которых ещё с Петровско-Разумовской дачи сложились вполне симпатичные отношения с отчимом, величаемым ими, с лёгкой руки Мани, просто Саной.

 

…Я знала, что ты будешь очень рад видеть маму у себя. Мне без неё было скучно. Рада, что приедешь на Масленицу к нам. Пишу в институте между классами, спешу. Мама, Сана, Митя, Гриша целуют тебя.

 

Это коротенькое детское письмо 9-летней сестры к брату Борису из С.-Петербурга в Москву, датируемое началом 1881 года, примечательно тем, что является самым ранним документом огромного личного фонда Б. В. Адамовича, ныне находящегося в Москве[166].

Приближающаяся дата окончания Александром Филимоновичем института и предстоящий переезд в Тюмень побудили гражданских супругов попытаться как-то узаконить свои личные отношения. Не желая привлекать к себе внимания, «молодые» скромно, без поручителей, обвенчались 6 февраля 1881 года в левом приделе церкви во имя святого мученика Мирония лейб-гвардии Егерского полка (на набережной Обводного канала)[167]. В качестве удостоверений личности ими были предъявлены следующие свидетельства: фейерверкера из вольноопределяющихся, состоящего в запасе войск — Александра Филимоновича Колмогорова и аттестат выпускницы Павловского института, выданный на имя девицы Надежды Байковой… ещё в 1861 году!!

При этом искушение «невесты» казаться моложе своих лет было так велико, что Надежда Александровна, собственноручно подделав документ, прибавила три года к дате окончания института (1864 вместо 1861) и… восемь лет к своему году рождения (1849 вместо 1841)! Таким образом, самый молодой её муж пребывал в смиренной уверенности, что жена старше его всего лишь на 8 лет, а вовсе не на все 16!!

Возвращение блудного сына

В июле 1882 года в Тюмень наконец-то вернулся и «блудный сын» Филимона Александр. Он успешно окончил курс наук в Институте инженеров путей сообщения Имп. Александра I (25-м по успехам из 111 выпускников 1882 года)[168] со званием гражданского инженера и правом производства строительных работ. Приказом министра был определён в Департамент железных дорог штатным инженером IX класса[169], а указом Сената утверждён в чине коллежского секретаря.

Молодой инженер 69 выпуска командировался министерством на постройку первой в Сибири Екатеринбурго-Тюменской железной дороги для занятия должности производителя работ 2-го разряда[170].

Так началась инженерная карьера самого упрямого из сыновей тюменского кожевенника. Уйдя из жизни в 1893 году, отец не узнает, что его сын добьётся в жизни успехов не меньших, чем он. Александр Филимонович Колмогоров станет «железнодорожным генералом» — начальником Средне-Азиатской железной дороги, будет награждён пятью царскими и императорскими орденами, бухарским орденом «Золотая звезда» 1-ой степени. После выхода в отставку в октябре 1913 года он возглавит в С.-Петербурге в ранге директора правления частную Московско-Виндаво-Рыбинскую железную дорогу, включающую в себя и Николаевскую — Москва-Петербург[171].

А пока встречающей многочисленной родне Александр представил свою теперь уже «законную» жену, четырёхлетнего сына Григория с петербургской няней и 10-летнюю падчерицу Марию. Родители, поминая неисповедимые пути Господни, постепенно свыклись с сумасбродным поступком младшего сына. Его греховную связь с многодетной женщиной, добровольно оставившей двух мужей, они приписали воздействию извращающего умы образования.

Сообщения Александра о рождении в Москве их внука-первенца, а затем и о венчании с сожительницей в столичном храме, освящённом митрополитом Никанором в присутствии самого Государя-Императора Александра II, несколько смирили гордыню отца и религиозные чувства матери. Но ощущение порочности брака, заключённого явно не на небесах, не покидало христианские души. Ведь Господь всего лишь продаёт нам удовольствия и всегда слишком дорого!

В суматохе представлений, объятий, поцелуев и слёз Александр подвёл жену к отцу. Дневник будущей писательницы сохранил для нас эпизод их встречи:

 

…Передо мной в прекрасно сшитом фраке стоял улыбающийся, громадного роста, крепкий и жилистый старик со следами оспин на бритом лице, с небольшими мигающими, но зоркими глазами. За его напускным радушием с трёхкратным целованием я остро почувствовала сознание им силы своего превосходства, прикрытого внешним лоском наносной цивилизации…

 

Пока для «молодых» приводился в порядок каменный дом с флигелем и усадебной землёй, какое-то время им пришлось пожить в загородном владении Колмогоровых, а с наступлением осенних холодов они переехали в подаренный им собственный дом на Царской улице.

Юность капитана

Вслед за отъездом семьи Колмогоровых из Петербурга в Тюмень в жизни и 15-летнего кадета 3-го Московского кадетского корпуса[172]Дмитрия произошли события, навсегда определившие его дальнейшую судьбу.

В детстве мальчик никогда не видел моря, но ещё в Подольске, начитавшись морских книг, которые жадно покупал на свои карманные детские деньги у букинистов, платонически в него влюбился. В гимназии мечты о морских путешествиях и приключениях только усилились после чтения романов Жюля Верна, записок капитана Головнина и «Фрегата Паллады» Гончарова.

Посещение С.-Петербургского Морского музея, поездка в Кронштадт, увиденные там корабли побудили в его душе такие фантазии, сопротивляться которым было выше его юных сил. Приняв окончательное решение стать моряком и не желая больше оставаться в корпусе, Дима быстро нашёл повод к действию в виде оскорбительно-грубой выходки по отношению к нелюбимому кадетами преподавателю.

Исключённый из 6-го класса[173] и выпоротый отцом, будущий «морской волк» с 25-ю рублями в кармане и подушкой в руках был отправлен в Керченские мореходные классы, начальника которых В. М. Адамович хорошо знал ещё по службе в Одессе. Добравшись через Севастополь до Керчи, Митя, благодаря хорошей теоретической подготовке, был принят сразу во 2-й класс. Учился он усердно, удивляя много повидавшего преподавателя — отставного капитана из кантонистов О. П. Крестьянова. «Морская практика» П. А. Федоровича, «Навигация» Н. Н. Зыбина, «Судостроение» К. Ф. Штейнгауза и «История корабля» Н. П. Боголюбова стали его настольными книгами.

Уже в конце октября — первое рабочее плавание (за 20 рублей) Керчь — Ростов-на-Дону и обратно на небольшом колёсном пароходе «Л. Д. Гадд» и первые строки юношеских стихов:

 

К тебе душою рвусь я, море,

К тебе безбрежное спешу.

И только на твоём просторе

Я грудью полною дышу.

 

Тюмень глазами петербурженки

Попробуем представить себе Тюмень начала 1880-х годов глазами 40-летней женщины — выпускницы столичного института. Прожив лучшую половину своей жизни в любимом ею С.-Петербурге и Москве, посетив Женеву, Берлин и Париж, она с тревогой и волнением ждала переезда в глухие места, каковыми всё ещё оставался для европейской России один из самых крупных городов Сибири.

Конечно, она готовилась к встрече с новой для себя жизнью и подолгу расспрашивала мужа о неведомом ей крае и нравах его обитателей. Была загодя просмотрена возможная литература, которую удалось найти об Урале, Тюмени, Тобольске и всей Западной Сибири: о походах князя Ф. Курбского и Ермака за «каменный пояс»; о тобольском периоде жизни (1653–55 гг.) протопопа Аввакума, который не мог здесь не общаться с дальним её предком — «царского величества московским дворянином» Фёдором Исаковичем Байковым, отправившимся отсюда в июне 1654 года во главе московского посольства в Китай.

Она прочла: «Прогулки вокруг Тобольска в 1830 году» и «Историческое обозрение Сибири» Словцова; «Письма о Сибирской жизни» Семилужинского; «Город Тюмень» Абрамова; «Тобольск в сороковых годах» и повесть «Исчезнувшие люди» Знаменского; рассказы и романы Наумова, Шишкова, Мамина-Сибиряка, Андрея Печерского.

 

…От Екатеринбурга до Тюмени я ехала в большом широком тарантасе казанской работы (без рессор, на длинных дрожинах). Проезжали через зажиточные сёла. По обе стороны широкого тракта тянулись переселенцы, изредка попадалась целая сеть повозок с солдатами на козлах, бряцали цепи, блестели штыки. И когда умолкал шум и пыль, перестав крутиться, точно с тоской падала на грудь дороги, в душе всё ещё жило тяжёлое впечатление проезда ссыльных, в ушах всё ещё раздавался лязг железа, скрип колёс и обрывки дикого смеха или стона…[174].

 

Надежда Александровна оказалась в Сибири всего на год позже писателя-публициста В. Короленко, но гораздо раньше других её современников — Г. Успенского, А. Чехова, Н. Телешова. Она ещё застала величественную панораму, открывающуюся с высокого берега Туры на два десятка ветряных (корьерезных) мельниц, неспешно толкущих ивовую кору на лугу при выезде из Заречья. Всё читанное ею и ещё недавно такое далёкое и загадочно-таинственное теперь предстало перед ней наяву во всей достоверности, превзошедшей её ожидания. Как отметила в своём дневнике будущая писательница, «Тёмень Господь послал мне в качестве запоздалой епитимьи, когда-то наложенной на меня Священным Синодом за грехи молодости».

Всё больше и больше убеждалась Надежда Александровна в правильности мнения побывавших здесь до неё путешественников: «…Вся жизнь заметно растущего города носила бросавшийся в глаза староверческий (глухой, домашний) отпечаток.

Усиливал это ощущение даже унылый тёмно-коричневый цвет домов.

Сплошные высокие заборы, утыканные сверху остриями гвоздей, засовы, замки да громадные цепные псы надёжно оберегали владельца от вторжения непрошеного гостя…»

 

…Заколоченный с обеих сторон и висящий надо рвом Городищенский мост самой безобразной системы. Его план, вероятно, составляла лиса; до того он невыразимо крив, описывает такую дугу, что въезжающая на него лошадь гарцует боком до самого подъёма…[175]

Немногочисленные каменные строения смотрелись скорее маленькими крепостями в плотно застроенной деревянной Тюмени. В городе, насчитывавшем около 21 700 жителей, доминировало зловонное, постоянно травящее Туру обильными стоками кожевенное производство. По этой причине на реке не было ни одной общественной купальни. От 6 пристаней с грузооборотом в 12 млн пудов в рейсы по рекам Западной Сибири уходило около 50 судов 18-ти частных пароходных кампаний.

 

В пяти приходских, уездном, Александровском реальном училищах и женской прогимназии обучалось около 575 подростков, из которых учёбу завершали не более 118! В городе с капиталом Общественного банка в 4 млн рублей с Купеческим и Приказчичьим клубами не было ни одной публичной библиотеки, не издавалось ни одной газеты.

Ежегодно город как узловой пункт на путях в глубинные районы Сибири и Дальнею Востока наводняли полчища ссыльнокаторжных, переселенцев и членов их семей. Большая их часть со вскрытием рек (с конца апреля и до их становления в середине октября) перевозилась пароходами и баржами до Томска и Юрги, но судов катастрофически не хватало. Из-за скученности тысяч людей в летних бараках, антисанитарии, скудности питания, простуд и болезней возникали эпидемии. По улицам бродили голодные, обнищавшие взрослые и дети, просящие подаяний.

Многие, отчаявшись ждать, сбивались в обозы по 50 и более подвод зараз и шли с семьями почтовым трактом сотни вёрст на Омск — Томск — Красноярск. Одновременно в обоих направлениях через город двигались купеческие караваны с сырьём и товарами на известные зимние и летние ярмарки в Ирбит и Нижний, Ишим и Курган. Летом в Тюмени собираюсь до 1000 ямщиков с 5000 лошадьми. На распродажу доставлялось до 50 000 телег!

К сказанному следует добавить невообразимое по грязи состояние улиц и деревянных латанных-перелатанных тротуаров-капканов, особенно в ранне-весеннее время и в период осенних дождей. Зловонные сточные канавы «Невского проспекта» Тюмени — улицы Царской — даже в летнее время оставляли гнетущее впечатление. Вывоз нечистот в городе осуществлялся не ранним утром или поздним вечером, а средь бела дня. Да ещё в дырявых и разваливающихся бочках без крышек, расплёскивающих содержимое по проезжей части. А безнаказанное летнее сжигание накопившегося за зиму уличного «назьма», окутывающее город, помимо удушающей пыли, густыми облаками миазмов? Не добавляло чести городу и страшно неряшливое состояние местных погостов со следами обворованных памятников.

Наружное освещение улиц и мощение проездов к 1882 году коснулось лишь Соборной площади и спуска к пароходной набережной на Туре, поэтому с ночи город погружался во тьму. Воровство, грабежи, избиения, убийства, покусы горожан бродячими собаками случались не только почти каждую ночь, но и днём. И при этом Тюмень не имела полицмейстера!?

К примеру, в ночь на 9 декабря из кладовой свёкра Надежды Александровны посредством выламывания каменной стены было выкрадено… 50 пудов сахару! А уже 11 декабря из конюшни исчезла лошадь инспектора Тюменского реального училища, квартировавшего в доме Колмогорова[176].

Оживляли картины ночного беспредела только курьёзные сообщения в тобольской газете типа: «Шуба, украденная у товарища прокурора по городу Тюмени, на днях найдена в кирпичных сараях; похититель неизвестен».

Но было у горожан и нечто любимое всеми: раскинувшийся на 100 десятинах прекрасный загородный Александровский сад, заложенный ещё в 1839 году с участием «степенного» 3-й гильдии купца И. В. Иконникова, единственный, пожалуй, во всей Западной Сибири; простонародный праздник «Ключ», проходивший на площади в половину квадратной версты за двумя логами Большого Городища. На месте давно исчезнувшего целебного ключа в первое воскресенье Петрова Поста (10-е воскресенье после Пасхи) разворачивалось широкое гульбище с балаганами, угощением и… повальным пьянством!

Надежда Александровна пыталась как-то приспособиться, вписаться в новый и необычный для неё домостроевский уклад жизни сибирского купечества — всех этих Колокольниковых, Решетниковых, Шешуковых, Подаруевых, Текутьевых, многочисленной родни мужа с их церемониями, церковными праздниками, суровыми постами, визитами, домашними вечеринками.

Молодой супруг, увлёкшись делом, неделями пропадал на строящейся дороге Екатеринбург — Тюмень. Странный, не по сибирским обычаям, брак Сашки-инженера на барыне «с прошлым» молчаливо осуждался семейством Колмогоровых, хотя и без видимых выпадов. Но неприятие «висело в воздухе» и угадывалось в нравоучительных поговорках старого Филимона: «Дом вести, не крылом мести», «Как заживёшь, так и заслывёшь…»

Заботы немолодой жены в основном касались дома, воспитания малолетнего сына, дочери-подростка, определённой только в январе 1884 года во 2-й класс женской прогимназии, и писем к сыновьям. Дмитрий — будущий известный капитан дальнего плавания — учился в Керченских мореходных классах. Борис — впоследствии «его превосходительство» и протеже Его Императорского Высочества великого князя Константина Константиновича — постигал азы военных наук в 3-ем Московском кадетском корпусе.

Из писем этого периода, адресованных Борису сестрой:

 

…Сибирь не то, что ты думаешь. Морозы в 40° бывают только 2–3 раза в зиму. При этом крестьяне спокойно торгуют на рынке. Есть здесь земляника, малина, вишни и даже китайские яблочки, растущие в собственном саду…

…Скажу об окружающих людях. Сана мне отчим, но все считают, что я его дочь и поэтому у меня много родни. Больше всех я люблю бабушку Парасковию Фёдоровну, потом жену брата Саны — Марию Евменовну и её сестру Анну Евменовну. Если бы ты сё знал, то тоже непременно бы полюбил (добрая, красивая — одни глаза чего стоят). Кроме них, у меня ещё пропасть бабушек и тётушек.

Учусь не худо. В третий и четвёртый классы переведена с наградами 3-ей степени. Сейчас иду четвёртой ученицей: Закон Божий, арифметика, география, история, естественная история — 4; русский, геометрия и рукоделие — 5. Когда кончу курс, буду поступать в Московский институт. С одним не могу свыкнуться: это быть благонравной девушкой по понятиям здешних учителей. Представь себе, для этого я должна целый день учиться или вязать чулок. Хожу в платьях до того длинных, что просто запутываюсь в них. Ног не видно. И надо соблюдать все посты. Оленька живёт у нас в качестве Гришиной гувернантки. Борюша, я тебя люблю больше, чем Митю. Отчего не писал о папе? Ведь я его никогда не забуду. Целуй его за меня много, много раз. Маня[177].

 

Надежда Александровна, внимательно наблюдая окружающую необычную действительность, впитывала в себя её краски и ощущения, словно предчувствуя, что когда-то всё это выплеснется на страницы собственных книг. Она подмечала слова и обороты речи сибирского говора, вкус желтовато-серого хлеба, выпекаемого из непросеянной муки, внешний вид жителей — скромных и трудолюбивых тюменцев, щедро подающих отверженным не только разную снедь. За степенностью и сытостью купцов разглядела хитрость, прижимистость и расчётливость дельцов, торговавшихся до изнеможения.

Далёкая от истовой веры, она подмечала особое почитание прихожанами сибирских святых от Блаженного мученика Василия Мангазейского до игумена Туруханского Троицкого монастыря Илиодора. Её поражали безумные натиски весны, стихийная мощь ледоходов и разливов Туры. Размыкая тоску, она научилась управлять и лодкой на реке, и лошадьми в поездках верхом и в санях к мужу на трассу железной дороги.

Из дневника:

 

…Если я и боялась сломать себе шею, то только потому, что не хотелось бы лежать в этой холодной и трижды чуждой мне земле…

…Однажды зимой мне пришлось жить на стекольном заводе[178] в тайге. С непривычки, бывало, целую ночь прислушиваюсь, как стонет она и мерно, крепко стучит, ударяя обледенелыми ветвями одна о другую. Этот зловещий стон тайги преследовал меня долгие годы. Так же, как и волки…[179]

 

Известная же благотворительность городского купечества, порой благодетельного до беспамятства, в её глазах лишь резче обнажала язвы и убогость провинциальной жизни, находящейся в полной зависимости от власти крупного капитала. Далёкое от демократических взглядов на общественное устройство, но либеральное по духу и воспитанию сознание домашней учительницы не могло с этим смириться.

Тем любопытней сообщения «Сибирской газеты»[180] о… театральной жизни Тюмени конца 1884 — начала 1885 годов, когда «после недавно царившей в городе скуки теперь на неделе идут по 2–3 спектакля»!!! Среди четырёх местных трупп упоминаются три любительские и одна — драматических артистов.

Как отмечает рецензент, в продолжение 2-х недель были поставлены: «Фофан», водевиль «Любовный напиток» и «Бобыль». В первой пьесе пальма первенства выпала на долю Н. А. Колмогоровой, прекрасно исполнившей роль Левшиной. Очень недурно сошла и комедия «В осадном положении».

Литературный вечер от 16 декабря был проведён по инициативе Н. А. Колмогоровой. Наряду с похвалами Козерадской за романс «Я помню чудное мгновенье» и Колмогоровой за отрывок из романа Достоевского, прозвучали и нарекания критика, как в адрес чтецов-исполнителей (г-н Овечкин), так и к выбору репертуара, не сообразного вкусам публики.

В спектакле же «Шешуковской труппы» от 28 января «Не всё коту масленица» (по Островскому) отмечена в превосходном исполнении купца А. К. Шешукова роль Ахова — грозного представителя «тёмного царства»[181].

Следует заметить, что ещё в 1858 году Тобольские губернские ведомости[182] восторженно приветствовали на своих страницах появление в Тюмени «Благородного театра», сыгравшего при полном аншлаге два первых спектакля. Особое удивление губернской власти вызвал факт актёрской игры лицами… купеческого сословия — почётными гражданами Решетниковым, Шешуковым, купцом Прасоловым, дочерьми купчих Злобиной и Юдиной!!!

И всё же в глубинах души Надежды Александровны всё чаще и чаще возникало желание вернуться со всей семьёй в город её детства и молодости…

По заслугам и награды

1882 год принёс Филимону Степановичу очередное общественное признание на главном поприще всей его жизни. Встретив младшего сына с семьёй, он в начале сентября выехал в Москву.

Очередная Всероссийская Мануфактурная выставка должна была состояться в 1875 году[183], но Высочайшим соизволением откладывалась дважды — сначала до 1880, потом ещё на год. В связи с убийством в С.-Петербурге императора Александра II она открылась только 20 мая 1882 года на Ходынском поле в Москве. На торжественном освящении присутствовали Их Императорские Высочества — великий князь Владимир Александрович и герцог Георгий Максимильянович Лейхтенбергский, министр финансов, Московский генерал-губернатор князь В. А. Долгоруков, Высокопреосвященнейший Митрополит Московский Макарий и другие высокие лица. Своим вниманием собрание лучших образцов товаров и изделий империи 9–11 сентября почтили и Их Императорские Величества с наследником-цесаревичем Николаем.

Затраты на выставку, именуемую теперь «Всероссийской художественно-промышленной», составили 1730 тысяч рублей. За 131 день её работы (с 20 мая по 1 октября) количество посетителей составило 1 077 200 человек против — 320 500 на выставке 1870 года в С.-Петербурге. Среди 6852 экспонентов по XIV группам изделий кожевенный товар Тюмени представляли 1-й гильдии купцы Ф. С. Колмогоров и И. Е. Решетников.

Решением экспертной комиссии среди 3656 похвальных наград Филимон Степанович «за хорошо выдубленную, тщательно выстроганную и отделанную белую юфть» удостоился бронзовой медали[184], которую получил 21 сентября из рук генерал-губернатора Москвы. Кожи И. Е. Решетникова были оценены почётным отзывом выставки.

Потомственный почётный гражданин

Между тем, дело о потомственном почётном гражданстве Колмогоровых приближалось к своему логическому завершению. Первым слушанием[185] сенатская комиссия его отклонила, потребовав дополнительных разъяснений губернских властей. Наконец, все препоны были преодолены и главное — уплачены в казну гербовый сбор и пошлина на немалую сумму в 625 рублей! К своему 60-летию Указом Сената[186] первый кожевенник Тюмени с женою, сыновьями и потомками был возведён в долгожданное достоинство. Грамоту, присланную из столицы, Филимону Степановичу торжественно вручили 27 ноября 1883 года в Тобольском губернском правлении. Расписка в получении была отправлена обратным ходом в Сенатский архив, где она благополучно и сохранилась до наших дней[187].

В конце 1883 года Колмогоровы оказались примерно сороковым по счёту купеческим семейством города из 324 членов гильдии, удостоенным потомственного почётного гражданства. Это звание дети и внуки Филимона будут носить до конца 1917 года, когда Советская власть упразднит его наряду с другими отличиями и титулами царской России[188].

В апреле 1884 года 27-летний сын Филимона Григорий осчастливил родителей намерением жениться. Первая в Тюмени свадьба одного из наследников дома Колмогоровых предполагала размах грядущего события, соответствующий их достатку и новому положению.

Возлюбленной кандидата университета (на зависть младшему брату Александру) стала 19-летняя девица Мария Евменовна — одна из двух дочерей отставного надворного советника Евмения Фёдоровича Низовец и его жены Анны Александровны. Венчание состоялось 25 апреля в заречной Вознесенской церкви при поручителях — братьях Александре и Фёдоре Колмогоровых, тобольском губернском стряпчем и брате невесты, кандидате прав, Флорентии Низовец.

Брак оказался счастливым, но, увы, не достаточно продолжительным. Мария Евменовна родила мужу нескольких детей[189], из которых трое вступили во взрослую жизнь — дочери Екатерина (род. 23.10. 1886 г.), Вера (род. 13.08. 1893 г.) и сын Владимир (род. 6.08. 1890 г.).

Купцы-благотворители

1 октября 1884 года в первопрестольной произошло, казалось бы, неприметное событие, вызвавшее участливый отклик среди наиболее дальновидного сибирского купечества. В этот день состоялось первое учредительное собрание «Общества для пособия нуждающимся сибирякам и сибирячкам, учащимся в учебных заведениях Москвы». Инициатива исходила от выпускника Императорского Московского университета врача В. И. Дрейера.

Ещё 26 октября 1882 года на обеде в узком кругу сибирского землячества Москвы он высказал мысль о подобной необходимости, так как уже в те годы количество студентов из Сибири в вузах Москвы и С.-Петербурга исчислялось двумя сотнями.

Первым почётным попечителем благотворительного сообщества стал сам генерал-губернатор князь В. А. Долгоруков, согласовавший проект его устава. После утверждения основополагающего документа министром внутренних дел Дурново и собрались на своё первое заседание 37 членов-учредителей.

Среди них мы встречаем и тюменцев — Н. М. Чукмалдина и Ф. С. Колмогорова. Первоначальный уставный фонд «Общества», собранный по подписке, составил 7900 рублей. Для текущей работы собрание избрало Комитет, одним из активных деятелей которого более 10 лет являлся всё тот же Н. М. Чукмалдин. Его подпись стоит и под протоколом первого общего собрания.

Среди действительных членов благотворительной организации[190], численность которой к 1894 году выросла до 213, мы находим 1-й гильдии купца И. Е. Решетникова и всех троих братьев Колмогоровых — бывших московских студентов. За помощью сюда обращались учащиеся 36-ти учебных заведений Москвы того времени.

Переглядів: 40 | Додав: Yarko | Рейтинг: 0.0/0
Всього коментарів: 0
Ім`я *:
Email *:
Код *: